Безысходность. Исповедь коллеги врача.

Когда-то давно, когда я была ещё ассистентом, произошёл один случай.
Я работала с женщиной-хирургом. Врач она была перспективная, уже накопила приличный опыт. Операции проводила качественно, постоянно училась чему-то новому и к ассистентам относилась по-доброму. Много объясняла и показывала.
И вот однажды к нам на приём пришла молодая и очень привлекательная женщина с собакой.
Врач куда-то отправила меня по необходимости, поэтому разговора на приёме я не слышала. Когда я вернулась, она велела мне принести из ординаторской её рабочую сумочку с инструментами и личными препаратами.
Вернувшись с сумочкой, я увидела слёзы в глазах женщины. Врач взяла её под руку и вывела из кабинета.
Мне сказали поставить собаке катетер и… усыпить.
Я не поверила своим ушам.
Передо мной сидела совершенно здоровая на вид собака: с гладкой блестящей шерстью, не истощённая, даже не седая. Я от неожиданности ошарашенно смотрела на врача.
А она сказала:
— Ты меня знаешь. Если не хочешь участвовать — уходи.
Я знала её. Она была очень хорошим человеком и грамотным врачом. У неё самой на тот момент было три собаки, и одна из них была далеко не самым простым питомцем. Все её собаки были ухоженными и воспитанными. Она очень плотно с ними занималась, участвовала в соревнованиях.
Поэтому, как владелец собак, она в полной мере осознавала ту боль, которую должна была испытывать эта женщина.
Я же была неопытным ассистентом. Знания у меня тогда были ещё поверхностными: всех хочется вылечить, а признавать, что медицина иногда бессильна, совершенно не хочется.
Я не стала задавать вопросов.
Если она приняла решение усыпить эту собаку, значит, это решение было оправдано. Она принимала такие решения только по показаниям — когда качество жизни питомца становилось настолько низким, что больной уже больше мучился, чем жил.
И вот я сижу напротив чистой, красивой собаки.
Беру её лапку и начинаю брить. Собака спокойно смотрит на меня и не возражает.
Обнажив вену, которая хорошо наполняется кровью, я завязываю жгут выше локтя, обрабатываю место спиртом и быстро ставлю катетер. Собака чувствует только момент укола, но даже не успевает выдернуть лапу.
Я быстро фиксирую катетер и ввожу физраствор для проверки. Всё хорошо.
Набираю наркоз.
Сажусь напротив собаки.
Она спокойно смотрит мне в глаза.
И тут я понимаю, что всегда буду помнить это первое усыплённое мной животное.
На вид совершенно здоровое, чистое и ухоженное.
Мне хочется убежать. Хочется выкрикнуть в лицо врачу и владелице, что они нелюди, что так нельзя. Хочется забрать собаку домой. Спасти её.
Но я понимаю, что всё это происходит не просто так.
Я ввожу наркоз в катетер, и собачка засыпает. Спит глубоко и ровно.
Я добавляю препарат и, убедившись, что она находится в глубоком сне, ввожу средство, останавливающее сердце.
Потом выполняю свою ассистентскую работу: убираю кабинет, фиксирую время смерти в карте, зову помощника, чтобы убрать тело в холодильник, и пишу сопроводительный лист.
Я ничего не чувствую.
Совсем.
Я оглохла и внутренне ослепла. У меня всё плывёт перед глазами.
Я иду в курилку. Там сидит врач.
Она смотрит на меня и улыбается:
— Ну, как?
— Мне плохо. Я убила здоровое животное. Зачем мы это сделали?
Она по-прежнему улыбается и протягивает мне документы.
Даже мне, студентке, не имевшей тогда ещё полного образования, становится ясно, что животное обречено.
Неоперабельная опухоль головного мозга.
Есть подтверждения: неоднократные МРТ, заключения онколога и хирургов.
Владелица этой собаки прошла все стадии: отрицание, гнев, торг и, наконец, принятие.
Она искала врачей, сдавала анализы, использовала все возможные средства и способы лечения — от доступных и народных методов до поездок к ведущим ветеринарным специалистам страны.
Было несколько курсов химиотерапии.
Опухоль обнаружили достаточно рано, но, к сожалению, из-за её расположения она изначально была неоперабельной.
Владелица боролась полтора года.
А последние полгода были наполнены только болью, слезами, испражнениями.
Собака уже несколько месяцев находилась на очень серьёзных препаратах, которые ей с большим трудом выписывали.
Без них она превращалась в агрессивное существо, буквально разрываемое от боли.
Она не могла есть, не могла спать, испражнялась бесконтрольно.
И владелица всё равно, превозмогая собственную боль, продолжала заботиться о животном: мыла, кормила, расчёсывала, снимала боль.
И однажды утром она вдруг осознала, что их отношения с собакой захватила опухоль.
Всё было подвластно ей: аппетит, настроение, жизненные функции и, главное, дозировки серьёзных препаратов.
Дозировки были уже настолько большими, что врачи начинали отказывать.
Это уже было негуманно. И практически выходило за рамки закона.
Что дальше, дорогая владелица?
Пойдёте искать дилера?
И ей пришлось принять решение — отпустить животное.
…
После того как врач дополнила просмотр документов медицинскими подробностями и описанием состояния собаки, я вдруг резко начала чувствовать боль и сожаление.
У меня потекли слёзы.
Врач оставила меня в курилке, сказав, что следующий приём я могу пропустить и немного передохнуть.
— А зачем вы сначала сказали мне усыпить её, а потом всё рассказали? Почему не сразу?
— Причин много. Ты должна доверять наставнику, иметь своё мнение и уметь проводить эвтаназию даже тогда, когда животное очень жалко. Ты можешь не практиковать эвтаназию. Но ты должна знать и уметь это делать, потому что жизнь непредсказуема, и ты не знаешь, как всё повернётся.
Сейчас ты преодолела барьер жалости в себе. И если когда-нибудь придётся, ты сможешь сделать это осознанно.
Чтобы правильно и по назначению проводить эвтаназию, недостаточно быть просто врачом с дипломом.
Нужно ещё быть человеком с высоким уровнем эмпатии.
———
Я сидела в курилке и плакала.
Мне было жалко собаку. Жалко её владелицу.
Даже больше владелицу — женщину, которая боролась и шла в никуда с самого первого дня, не желая верить в то, что болезнь неизлечима.
Собака ушла.
А женщине теперь предстояло пережить всё заново: отрицание того, что питомца больше нет; гнев на себя за то, что она решилась на эвтаназию; торг с самой собой — насколько она виновата и правильно ли поступила; депрессию от потери питомца и, наконец, принятие того, что нужно жить дальше.
Вот такую историю мне рассказала моя коллега.
Думаю, владельцам тоже полезно знать, что чувствует врач во время такой процедуры.
За внешне спокойными и отработанными движениями врача может стоять очень много эмоций. И иногда решение об эвтаназии — это не про желание «избавиться» от животного, а про последнее проявление заботы о нём, когда медицина уже не может вернуть ему нормальную жизнь.